Анна Бражкина (anna_brazhkina) wrote in rostov_80_90,
Анна Бражкина
anna_brazhkina
rostov_80_90

Category:

1985. Александр Брунько: "Мы разбиты, рассеяны и позабыты"

Таня Крещенская kreshenskaya - огромное ей спасибо! - начала сканировать архив Саши Брунько, который хранится у них с Сашей Иванниковым ivannikov_ru. Это - письмо Александра Виленовича, обращенное к Тане и Саше. По случайному совпадению, через три дня у этого письма - день рождения: оно написано 15 ноября 1985 :).

Александр Виленович писал письма, как и стихи, с большой ответственностью, на века, как публичный человек, давая взвешенные оценки прочитанному и услышанному от других значимых людей. Никакого мелкого "сплетничанья" он себе никогда не позволял. И некоторый пафос его текстов, выглядящий теперь как устаревший, позволяет сомневаться в адекватности его связей с реальностью. Но я, как человек, не имеющий никаких амбиций в отношении литературной иерархии, т.е. - не заинтересованный, подтверждаю: все, что тут пишет Саша - чистая правда.
В те годы мы действительно бесконечно говорили о поэзии, читали, критиковали и цитировали друг друга, и без нового стишка многие вообще в гости друг к другу заходить не решались :).
А ростовские литературные "неформалы" 1970-х, к которым относится и Александр Виленович, и вовсе были тесно связаны с университетским филфаком и, можно сказать, стали пионерами по выработке языка новой литературной критики, с помощью которого можно было анализировать тексты, не отвечающие примитивным требованиям официоза. Относились к этому делу они предельно серьезно: составляли многотомные словари новой лексики (например, Червинские составили громадный профессиональный словарь мата), занимались переводами зарубежной литературы не за деньги, а в качестве штудий, выработали принятый всей свободной средой 70-х (и унаследованный от них нами) конвенциональный язык редактуры текстов друг друга...
Стоит заметить, что такие перманентные "семинары" не были чем-то широко распространенным и свойственным вообще всей позднесоветской неформальной городской культуре. Ростов в этом смысле скорей был не правилом, а одним из приятных исключений. Наличие развитого "критического языка" у ростовских филологов ценилось и в столицах - именно писатель Виталий Семин, живший в Ростове, долгие годы писал экспертные "внутренние рецензии" на рукописи из портфелей нескольких московских редакций...
Кажется, теперь этот язык в Ростове утрачен. Или я ошибаюсь?

Я позволила себе составить пару сносок с комментариями к именам людей, упомянутых в этом письме. Но два других имени (Валерий Б. и Борька) мне ни о чем не говорят. Надеюсь, Таня и Саша будут делать необходимые комментарии к этим архивным публикациям.

Письмо

Здравствуйте, Таня и Саша!
Пишу я вам из-под Новочеркасска, из хижины Валерия Б. Говорят, вы здесь бывали.
Как вышло: я случайно встретил Валерия в Ростове, мы поговорили и договорились. И вот – я здесь уже больше недели. Цель: привести себя в порядок (мысли, нервы и проч.)
Цель я вроде бы успешно выполняю: отсыпаюсь – за многие дни и недели, гуляю, дышу, не пью (это главное условие нашего с Валерием соглашения). Даже начал царапать бумагу. Но только царапать. Кроме того, кажется, есть возможность прирабатывать деньги. Словом, я боюсь загадывать и даже предполагать. Но пока все нормально: дом, кровать, чай, книги, шахматы, бумага, перо, тишина… (нет, за неделю нервы мои еще – увы – не пришли в норму: дописывая последнее предложение и ставя многоточие, я почувствовал слезы на глазах.).



Да, дом, кровать, чай, сахар (кстати, желтый, тростниковый, его тут у Валеры – хоть ж… ешь! Целая громаднейшая емкость. На одном этом сахаре можно прожить года три!). Немного, правда, барахлит сердце. Но В. приволок мне всяких каликов и микстур: будем живы – не помрем!
Очень хорошо - тихо, по-дружески, достойно – встретились с Леопольдом (1). Во всяком случае, на меня эта встреча произвела самое отрадное впечатление.
И – вообще: дай-то Бог всем нам здоровья, сил и мужества достойно пережить потреву и «безвременщину»!
Но как вырос Борька! Как он все понимает, как «травит» анекдоты, острит! И мне очень нравится отношение к нему Лёни – отношение старшего - к равному. Так и надо!
Здесь, наконец, я получил возможность вникнуть в твой, Саша, сборник. И что же: стихи, клянусь, мне очень понравились. Все стихи, в целом. Конкретно, чем: первые девять частей «Венка» (особенно меня поразил многозначностью, силой, органичностью и композицией – шестой сонет. «Все под тем же, как встарь, стольнокиевским небом»). А в двух последних строчках пятого – ключ (так мне увиделось) ко всему циклу: «Но мы верим, как веруют лишь ведуны»… (!!). Очень хороши 7-й, 8-й, 9-й. А дальше, мне кажется, накал слабеет и возрождается только в последнем (14-м) сонете.
Но так или иначе, после «Осени в Киеве» я прочитал остальные стихи сборника на едином дыхании. Скорее всего - потому что книга очень цельная и ровная (т.е. ничего не «зияет» - ни пробелы, ни высоты – те самые). Я не хочу сказать, что сборник монотонен, нет. Просто все на удивление – ровно и хорошо. Хлестко, иронично, жестко. Хотя «Поэма», скажем, явно отличается от «Новороссийской тетради» и темой, и настроением, и проч.
Вот такое мое первое впечатление. Оно – радостное. И поэтому никак не хочется выискивать «блох» и толковать о «недостатках». Наверно, они есть. Может – как-нибудь потом – и стоит о них поговорить. Потом.
Григорьян прав – не время сейчас для междуусобиц. В самом деле, ребята, - посмотрим вокруг, сколько нас? Сколько? Я, в связи с твоим сборником, вспоминаю свои старые (для меня, по времени) стихи: «Мы разбиты, как древнее войско в степи… Мы разбиты, рассеяны и позабыты…».
Но – «нас уже не ославить, и в строй не поставить!».

… Это многоточие я поставил уже на следующий день, утром, когда я дописывал строчку из своего стихотворения – погас свет. Пришлось укладываться спать. А сейчас – утро. Я затопил печку, напился чаю, затем перечитал стихи и – слава Богу – то же.
Кстати, перед отъездом я заезжал к Г.Б. (2) У нас был долгий разговор – о насущных наших проблемах. Жорик материл на чем свет стоит редакторов и издательства, которые любую хорошую книгу превратят в бездарную, приводил примеры, искренне сокрушался, безнадежно разводил руками, а потом – вдруг! – запел такую арию:
- Пойми, Саша, стихи сохраняться только в книгах. Все эти рукописи растеряются, разлетятся, и стихи-де со смертью автора погибнут. Ну в крайнем случае – проживут еще поколение в памяти друзей – а потом? Поэтому единственный путь – печататься во что бы то ни стало! Я возразил: - Ну как печататься, когда - ты только что говорил – они не пропустят ни одной настоящей строчки? Множить количество серых сборников, которые никому, естественно, и на х… не нужны?! – Да! – опять развел руками Г.Б. – А что делать? Есть надежда прожить, сохранить хотя бы крупицу, толику, хотя бы дух…
Вот так. Я тогда даже не улыбнулся, разговор был серьезный, искренний, трезвый. Я видел – как тяжело и горько ему все это знать и говорить. И впрямь – умный человек, талантливый поэт… «Время выплеснет Гоголя над тлеющими бумагами…». В наше время надо сжигать свои рукописи – не потому что они плохие (не удовлетворяют автора), а – наоборот. Каково?!! Впрочем, чему тут удивляться?
Чем еще можем поразить наше благословенное общество наша бессмертная, несметная чиновничья чернь, сменившая (в результате достопамятной катаклизьмы) черные мундиры – на голубые? «Как тошно в квартире! Чад вздыблен столбом. Картошка в мундире. И та – в голубом!».
… Ну ладно. «В оконцовке» - как говорят блатные – я приведу одно из стихотворений, написанных здесь. Оно – непритязательно (я только раскачиваюсь пока), но что-то в нем есть.

… Что время?
Стоит ли об этом вздоре? –
Здесь, на крутом холме,
на диком взгорье –
Таком нечаянном, внезапном, сладком…
Как детский змей висит над степью хатка –
В дожде дремучем или дымке синей –
Над степью,
Над станицей,
Над Россией…

… Но надобно понять –
Что здесь таится –
Здесь, на высоком взлете,
над станицей, -
Какие неприкаянные песни,
Не вынесшие – жить на ровном месте,
Отчаянные чьи – года, надежды –
Что этот дом в открытом небе держит?

…Брось, не спеши. Ну что тебе не спится?
Все образуется, старик,
Все объяснится.
Жизнь – посмотри – проста и бесконечна:
Горит в углу, потрескивая, печка,
Низу гутарят гуси,
Веет ветер.
Который час? Да кто ж тебе ответит…


Мне остается пожелать вам здоровья. Надо надеяться на лучшее.
Еще раз спасибо за стихи.

15.11.1985
Подпись

(1) - имеется в виду Леопольд Эпштейн, математик и поэт, с 1970-х считался поэтом номер 1 в "настоящем" Ростове. В то время Эпштейн находился в негласной ссылке в Новочеркасске. Через полтора года эмигрировал в США. С тех пор живет в Бостоне.

(2) - имеется в виду Григорий Булатов, ростовский поэт. Отклик Александра Месропяна на смерть Георгия (2006) начинался смешной и похожей на правду строчкой: "Умер неизвестный поэт Георгий Булатов". На самом деле Жора был весьма известным в тусне человеком - он был постарше остальных, имел собственную квартиру, был очень добрым человеком, с удовольствием накатывал и искренне любил поэзию - как свою, так и чужую. Все это привлекало в его дом многих. В "казачьих" неформальных литературных кругах (были и такие) ходили слухи, что Жора - стукач, но "наши" (западники) считали казачьих писателей (почвенников) ебанатами и шутили, что казаки так думают только потому, что инициалы Жориного имени - "ГБ".
Tags: 1985, Брунько Александр, Крещенская Татьяна, литература, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments