stun-a-stoat (kasya) wrote in rostov_80_90,
stun-a-stoat
kasya
rostov_80_90

Тимофеев. Тексты. Часть 3.

Все будет хорошо
----------------------------------------------------------------- Ах,
Как хорошо! Друзья! Как хорошо! Боже правый, спасибо тебе за солнышко, за
травку, за этот лазурный свод, под которым чувствуешь себя защищенным и
хранимым тобой, ну, а если босиком? Ах, босиком, бежать, бежать, ветер в
лицо, но - ах! Что это? Ах, это тучка приближается, сейчас дождик,
гроза, молния, а это - испытание суровое, оно тоже необходимо, чтобы
почувствовать себя бойцом, и ты борешься, преодолеваешь, а потом опять
солнышко, травка и борьба, борьба... и опять - ах!


" - Жена, прощаю тебе твою злобу, которую ты выплескивала на меня в
течение всей нашей с тобой жизни, дети, прощаю вам ваши насмешки над
вашим смешным отцом. Прощаю тебе, собака моя Трезор, твои укоры и укусы,
" - Тициан обвел слезящимися глазами свой вонючий двор и пошел, вскинув
котомку на спину и звякая термосом по тазу.

Так и ушел. Больше его никто не видел никогда. Сгинул, пропал с
концами. Всплыл в 17-м, шумел на рынках, размахивая маузером...Сжег
несколько помещичьих усадеб. Взял Зимний, потом отдал его.

-----------------------------------------------------------------
А где мама? мама, мама, больницы, больницы, красивая такая, пела
так хорошо...больницы, палаты...да, я болел часто в детстве, до сих пор
привкус пилюль на языке. Вот класс мой, еще один, их много, дети, масса
детей, а вон и я - рисую что-то в учебниках, сейчас мне влепят за это
... ага, раз есть окна, значит, есть куда выйти. Но коридор...где же
выход ? чем больше мне лет, тем больше дверей...лица временами
выглядывают - забинтованые, раскрашеные; просто головы без лица; говорят
слова, добрые напутственные речи. Спасибо, спасибо вам, милые лица,
головы, пищеводы, аорты, желудки. Спасибо вам огромное. Без вас я бы
просто пропал в этих коридорах.

Знаешь, что я понял? Когда я выйду отсюда, я умру, и многие, которые
выйдут, умрут. И мы будем разлагаться.

Но в этом процессе нет ничего унизительного и тем более ужасного -
просто из нас будут расти деревья, за которые будут цепляться воздушные
змеи. А я, оторвавшись от замученного учебника по алгебре, буду смотреть
в окно.

-----------------------------------------------------------------
Ночь. Точка.Шелест моря. Точка. Луч выхватывает человека. Точка. Он гол.
Точка. Человек запятая это звучит гордо. Точка.


Ночь кошмаром упала на город. Триста тысяч снов обняли людей и улеглись
с ними там, где умудрились их поймать. Десять тысяч инстинктов
продолжения рода проделывали свою разрушительную работу.
Маниакально-депрессивные психозы, весело переговариваясь между собой,
топтали психическое достоинство отдельных граждан. К утру все было
кончено и первый трамвай, звеня бубенцами, выехал из депо.


Ночь - это когда пессимист борется с оптимистом запрещенными приемами,
используя своим союзником сферу бессознательного - и вот растерзанный
оптимист с несколькими ножевыми ранениями, поруганый, со следами
садистских истязаний, с первыми лучами солнца подрагивает, приподнимает
взлохмаченую голову - "гадюка!" - и трясясь от внутреннего озноба,
собирается на работу в "Горводложбинагазодобычапроект"

Ночью все и началось.
Пришел, увидел, увидев, вздрогнул. Пришел. Их пришел увидеть. Вздрогнул.
Утром все это закончилось.

Ночь - это не страшно. Потому что ночью не видишь тех ужасов, которые
видишь днем.
Они или спят или притворились.
Вот утром - готовься.





Тир Великлит

Акт 1
Сцена в Колизее. На авансцене бой двадцати гладиаторов.
Далеко в перспективу уходят трибуны с массовкой. Двести
человек, сидящих попеременно с картонными манекенами,
создают иллюзию присутствия десяти тысяч человек. В укра-
шеной гирляндами и золотом ложе сидит император Тир. На
нем багровая тога. По правую руку от него два трибуна,
по левую - несколько наложниц и карлик-оракул, стра-
дающий болезнью Паркинсона. На карлике точно такая же
багровая тога и императорский венок. Над Колизеем появляются
серые тучи из промышленной ваты

Карлик. О-О-О!
Император (оборачиваясь к нему) -Да будет твое слово истинным!
Карлик (сотрясаясь мелкой дрожью) - О -о -о!
гладиаторы застывают, Колизей безмолствует.
Император (раздраженно) - Говори-ка.
Карлик. Вижу, вижу твое прекрасное неподмытое тело в коридорах термы...
мрамор в крови...а - а - а..
(трясется)...короткий фракийский меч...по самую
рукоять...а - а - а...не ходи в термы, о солнце Рима..
Император (успокаивающе) Хорошо.
карлика, потерявшего сознание, любовно уносят.В Колизее
возобновляется бой.
2-й гладиатор в сторону (не прекращая схватки) -Та-а-ак! В термы он не
пойдет...


Акт 2

День согласия Богу Яхе. Белый храм Бога Яхе. Одежда
сцены черная с золотом. Праздничная толпа из двухсот
человек вперемешку с картонными манекенами имитирует
танец десяти тысяч человек вокруг алтаря с жертвенным
козлом неповиновения. Входит император со свитой. Ря-
дом с императором идет высокий центурион, на плечах у
центуриона - карлик-оракул. Император распространяет
неприятные запахи грязного тела, одежда на нем слиплась.
Люди стоят к нему спиной, чтобы легче было дышать.
Ветродувом с левой кулисы поднимается буря, с актеров
срывает одежды.

Карлик. О - о - о!
Император (глодая кость, поднимает голову к нему с тревогой) - Что?
Карлик (подпрыгивая и передавая дрожь центуриону) О - о - о!
Император. - Да будет твое слово истинным!
толпа безмолствует.
Карлик (еще ужасней) О - о - о! Что же я вижу!
Кубок...вино...смерть...мясо-филе, салат, измена, соус...
(запрокидывая голову)...бойся, бойся дары подносящих, смерть
живет и в еде.
Император (вытаскивая кость изо рта) Ну, хорошо...
Центурион (в сторону) - Опать сорвалось.

Занавес

Акт 3-й, последний.

Покои императора. Спальня представляет собой центрическую
колоннаду.Инкрустация золотом, статуи из малахита. Одежда
сцены багровая.Толпа, обступившая огромное ложе, незаметно
придерживает картонных манекенов. Карлик с сыном на авансцене.
Солнечное затмение. Сцена погружается во мрак.

Карлик. О - о - о!
Император молчит.
Карлик. О - о - о ...поры, грязь...император, голод,
жажда,выдержал...беда...своей смертью...избиения,
измены...погиб от провидений...

Хор поет: "О - о - о!" Император на лебедке поднимается
к небесам. Узкий луч прожектора
выхватывает его фигуру. Вбегает центурион, гладиаторы и
другие изменники с обнаженными мечами.
Центурион. Где он?
Толпа показывает пальцами вверх на императора в небесах.
Карлик - сыну: -Это - наша борьба!

Занавес

* * *

С мясом? нет! с творогом? Жадно сгатываемая слюна с трудом
просачивалась в свернутый пищевод. Пирожки сиротливо сбились в кучку.
"Ну, прямо овечки, - подумалось Митрохину, - "милые мои..." В желудке
агонизировала слюна, пожираемая желудочным соком.


Митрохин, инженер с окладом в 120 рублей, стыдливо сплюнул в
сторону. Плевок блином упал на пол. Инженер, сделав вид, что изучает
образовавшийся замысловатый рисунок, левой рукой украл - нет! - стянул -
тоже не подходит... скорее стибрил сдобу. Естественно, сверху легла
рука, до хруста сдавив несчастную длань вора.

Митрохин, продолжая разглядывать абстрактную композицию на полу,
отпустил пирожок. Тот уныло воссоединился со стадом. Инстинкты
самосохранения, рефлексы защиты, позабытые приемы самбо зашуршали в
Митрохинской голове. Скорбные глаза его медленно поднялись.

За руку его держало что-то знакомое по школьной хрестоматии.
Знакомое имело бороду; другая рука была просунута за веревочный пояс.
Знакомое, упершись босыми ногами в пол, с восклицанием : "Не укради!"
замахнулось широкой ладонью, и тут у Митрохина екнуло внутри.

То был Лев Николаевич Толстой. Понявши это после глубокой
затрещины, Митрофанов ушел в глухую защиту: "Вы ж пацифист, Лев
Николаевич, как можно!"

...но подняв голову, никого уже не увидел. Сидит только Митрохин
уже не в булочной, а в читальном зале, и открыто перед ним
"Воскресение" Л.Н.Толстого на 263 й странице. Желудок, деформировавшись
в тульскую гармонь, наигрывал тусклую мелодию:
" Пирожков бы захватил,
Червячка бы заморил..."

* * *

Взгляд изнутри
- Посмотри на себя, - сказал он мне.

Так...смотрю... - и я взглянул на себя.

- Что ты такое, ты гнусен, у тебя порочный взгляд, а волосы твои - это
латиноамериканские дебри. Боже, а как ты говоришь? ты же не говоришь, а
картавишь, глотаешь слова, кривляешься, ты - подонок, понял? социальный
ублюдок ты, усек? так возьми же себя в руки!

И я взял себя в руки. Я протягивал себя людям на своих чистых и
сильных руках и говорил людям: смотрите! вот! я теперь как вы, я с вами,
мы вместе, а они кричали : "Здорово! А ногой до уха - сможешь достать?
Так... А волчком по кругу - тоже можешь? а теперь пошевели ушами...вот
артист, все можешь. Да, хорош...а насчет вместе, так ты это выкинь из
головы".

И я выбрасывал. Я все делал как они скажут, но получал взамен лишь
деньги или пищу. Пришлось броситься на поиски того, кто меня так жестоко
обманул, пока я не обнаружил, что он внутри меня - сидит, сволочь,
съедает мою пищу и пускает на ветер заработанные мною деньги. Я пытался
его выплюнуть, часами сидел, выкашливая, через каждую минуту бегал в
туалет, но он, уцепившись за диафрагму, скользил ногами по эластичным
стенкам кишечника.
Борьба с ним надломила меня, и теперь я в больнице, он повредил мне
печень, выпив все вино, которое я пил, чтобы забыться..

* * *
Остерегайтесь второй сигнальной системы


Я смотрел в иллюминатор, как смотрят из-под тента грузовика на
убегающую назад дорогу. Куда мы летели - вперед, назад, - здесь это не
имело никакого значения, и мне стало грустно, грустно, что мы так и не
можем никогда толком определить, вперед мы движемся или назад и есть ли
вообще эти "вперед", "назад", "вверх" и "вниз".
Мы любим движение и всегда его чувствуем: даже когда лежим в
постели, мы вдруг завороженно ощущаем, как медленно вращаемся вместе с
кроватью, столом, часами, комнатой, затем - с домом, улицей, с важными
котами на крышах - вокруг земной оси.

В эти минуты я представляю планету гигантской юлой, она крутится
вместе с нашими городами, кладбищами, воинскими частями и спортивными
соревнованиями, а за ось этой юлы держится ребенок, которого трудно
охватить самым катастрофическим воображением, и он, затаив дыхание,
разглядывает нас, время от времени раскручивая эту диковиную игрушку.

А сейчас, до конца ощутив, что я лишен привычного вращения и
двигаюсь прямолинейно и равномерно неизвестно куда - сейчас я захотел
определенности. К. сидел опершись рукой на подлокотник , по-бабьи
сиротливо поджав губы, и явно был охвачен тоской. Я почувствовал к нему
неприязнь. Действие снотворного проходило, и неприязнь все шире и шире
заполняла меня.

- Послушайте, что с нами будет? - мне стоило больших усилий задать
этот вопрос будничным голосом.

-Что бы ни было - вам все равно ничего не изменить, - он не
отрываясь разглядывал что-то в небе. Губы опять поджаты, в глазах
отражается заоконная пустота. - Вы же хотели покончить жизнь
самоубийством, чтобы испытать, что будет потом? Эта навязчивая идея
мучила вас и не давала вам возможности толком сосредоточиться на жизни?
- теперь он смотрел на меня. В его тоне было что-то извиняющееся, как
будто он застал меня врасплох в тот момент, когда я пользовался его
зубной щеткой.

Все! Я окончательно пришел в себя. В конце концов, может быть, он
еще поможет мне повеситься? Будет участливо задергивать мне на шее
ремень, суетливо возиться со стулом, смахнет пыль с моих брюк и скорбным
взглядом проводит мою уставшую душу, когда она выпорхнет в окошко?

- Знаете что, милый, - я понял, что чем наглей будет мой тон, тем
проще мне будет предупредить наступление нервозности. - Для того и
существуют навязчивые идеи, чтобы их никогда не воплощать в жизнь. Не
волнуйтесь, я не забуду засунуть эту идею в нагрудный кармашек, когда
буду умирать от глубокой старости в окружении многочисленных
родственников, с последним вдохом ощущая запах цветов, положеных у
изголовья.

Мне самому понравилась собственная тирада и я победно смотрел на
него. Надо было его добить, и я обдумал следующую тяжеловесную ветвистую
дубину и уже было занес ее над головой, как вдруг опустил ее, как будто
бы вепрь, которого я решил сразить одним ударом, оказался красивой
принцессой, или оленем, или бог знает кем.

Вы знаете, он плакал...

Этот худой и флегматичный фюрер, отпетый ницшеанец ...Провинциальный
гуманизм взращен на добрых советах добрым людям. Он всхлипывал и
утирался своей птичьей лапкой, глядя в эту зияющую пустоту.

Я поднялся. Тут дикая догадка пришла мне в голову. Я даже
пошатнулся. Она так вдруг поразила меня своей простотой и нелепостью,
что у меня закружилась голова. Я схватился за лампочку и так и стоял,
как в троллейбусе, сраженный открытием, что еду не по тому маршруту ,
опаздывая на свидание.

- Ты уже владеешь такой тайной, - вдруг почему-то опять торжественно
начал он, - за обладание которой люди шли на костер или умирая,
озарялись вдруг изнутри каким-то огнем и в предсмертном хрипе пытались
выговорить ее окружающим, но так и умирали, не сказав. А ты сейчас еще
жив, - он заставил себя улыбнуться, тоже встал и смотрел на меня как
генерал, вручающий мне медаль за храбрость. - Люди не любят, когда им
говорят очевидные вещи на недоступном им языке. Все эти прометеи,
которые несли им знание, были убиты, распяты, сожжены за то, что несли
очевидные вещи в непривычной для людей упаковке. Ты же труслив, ты
боишься попасть в сумасшедший дом? поэтому говоришь банально и понятно -
ни о чем? Для вас это очень важно - говорить ни о чем.

Я тупо смотрел на него, продолжая держаться за лампочку. Передо мной
был или великий актер, или шизофреник, после минутного общения с
которым мир становится невообразимым хаосом.

- Ты никогда ничего им не расскажешь, мало того - ты постараешься
трусливо избавиться от этого дара. Ты выкинешь его, как повестку в суд,
и будешь всю жизнь испуганно скулить по углам и избавляться от этого
озарения, как от коробки из-под новой обуви, оставляя ее в метро за
эскалатором, но эта догадка - она будет жалить тебя все оставшееся тебе
время. О, как ты еще пожалеешь о своей манере заглядывать во все двери.

Он уже не говорил, а как-то хрипел, уцепившись за мой пиджак.
Лампочка вдруг включилась, и я испуганно закричал. Он стоял, тяжело
дыша, и смотрел на нее не моргая.

- А хочешь, я расскажу тебе, как я сюда попал? - он вдруг улыбнулся
просто так, обнажив больные зубы.

Мне стало тоскливо.Наверху вдруг кто-то затянул песню.. Почему я не
уходил? почему я должен был слушать его, когда каждое его слово вызывало
у меня нестерпимый зуд внутри грудной клетки? !
Я не улыбался, просто скорчил гримасу утонченного внимания, перемежаемую
легким тиком.

- Кто-то вырабатывает знание, кто-то его глаголет, кто-то
классифицирует, но откуда оно вырабатывается и куда уйдет, мы не знаем.
И это важно. Мы - рабочие пчелы, которые выполняют свою функцию, не видя
пчелы-матки, ощущая лишь ее дыхание и огромные размеры ее туловища,
распространяющего тепло. А самое важное - что она парализует наш мозг,
заставляя сосредотачиваться на одной нашей функции - приносить ей
нектар, из которого она готовит фантастический мед. Запах этого меда
будоражит наше воображение. Но горе тому, кто попытается хоть однажды
его попробовать или хотя бы приподнять хоботок, чтобы ощутить
по-настоящему его запах.Все! он выпадает из игры. Пчела-матка лишает
его функции и дает ему новую - но уже за пределами ума. Ты чувствуешь
такое одиночество от подобного откровения, что пустота, которая остается
в тебе, бездонней этой, - он посмотрел в иллюминатор.

Шизофрения, мой друг. - Он улыбнулся, - это сладостное ощущение
привкуса меда называется шизофренией. Отныне для тебя наказанием
является то, что ты понял высшее наслаждение жизни. И это неизлечимо. Я
понимаю, почему ты боишься сказать то, что сейчас можешь спокойно
положить в нагрудный карман свернутым тетрадным листком с четырьмя
строчками. Я понимаю тебя - слишком непосильна ноша.

- Не по Сеньке шапка, - это я хрипло хохотнул. Он не слышал.

- Зайди в застекленную комнату под утро, когда все будут
бодрствовать, и внимательно следи, как они будут освещаться солнцем, как
будут медленно проявляться их лица. Дождись, когда можно будет полностью
разглядеть их до мельчайших подробностей. Ты знаешь,что когда тебя
лишат тех - привычных и земных функций, тебе вручат новую. Это будет
невыносимая возможность наблюдать, как люди, сгрудившись стаей,
предаются совокуплениям, пьянству и похмельным самобичеваниям; как они
стремятся куда-то - причем непременно в такие места, которые не могут
охватить своим тщедушным воображением; как они несмотря ни на что не
хотят знать больше, чем положено. .

- Слушай, ... - но я не договорил, все враз потухло для меня, а он
стал жалок и нелеп сейчас со своими тоскливыми собачьими глазами.

Я подошел к двери и толкнул ее. От головокружения и всего
пережитого ноги мои подкашивались и я, теряя сознание, вывалился в
коридор, открыв дверь головой.

* * *

Посвящается Луису Бунюэлю

Вначале Крюкова растолкал дух Петра Великого. Крюков досадно
скривился и начал ругаться.
Петр терпеливо ждал. Крюков, ругнувшись еще раз для порядку, пошел
греметь засовами и широко открыл дверь. Петр, пригнувшись и задевая
бубенцами притолоку, вышел.

Уже повернув за ним ключ, Крюков почувствовал на себе внимательный
взгляд адмирала Нельсона. «Аннигилируйся!» - крикнул Крюков . Одноглазый
адмирал лопнул как мыльный пузырь.

Кряхтя, Крюков укладывается в постель, но застывает в непристойной
позе. Шлепая босыми ногами, в спальню вкатывается человек, обритый
наголо и с мученической улыбкой. Виновато смотрит на Крюкова.

"Ну, ты, как там тебя! Скалка Мони или Шапка Мани, уходи! " -" Шакья
Муни, Сиддхартха Гаутама", - поправляет страдалец. "Во! Во! Гитарха,
проваливай отседа". Человек покорно уходит.

Сон больше не шел. Крюков, хныкая, бредет на кухню. Там сидит
чудовищный монстр и пьет его, Крюкова, чай. «Ты! А ну, иди сюда», - с
холодным бешенством шепчет Крюков. Тот, стуча когтями по полу, подходит
вместе с чашкой. «Ты на этот чай заработал, образина!»

Монстр тупо смотрит на скривившееся от злобы лицо Крюкова. «А ну,
пошел отсюда!»
- "Что, заказано, что ли? - монстр обиженно выпрыгивает в окно. Слышится
стук падающего тела и удаляющийся цокот когтей.

Тщательно опрыскав дезодорантом кухню, Крюков моет чашку. Шум
унитаза выводит его из себя окончательно. Вырвав крючок, он врывается в
туалет и хватает тужившегося гипофизного карлика за шиворот. Старик
тащит его к форточке. Карлик, застегивая дрожащими руками брюки, шепчет:
"Господи, причудится же такой кошмар".

Снова Крюков долго ворочается на постели. Дверь приоткрывается, в
комнату влетает космонавт и грациозно парит под потолком, за ним тянется
фал. Космонавт подбирается к балконной двери и медленно выплывает на
улицу, удаляясь в сторону хлебопекарни. Крюков задумчиво смотрит ему
вслед. Серебристый космонавт зацепился фалом за шпиль банка и пытается
отцепиться.

Крюков набирает телефон банка и горько спрашивает, долго ли еще
вихри враждебные будут веять над нами. " Ждите ответа!" - сказали в
трубке, а потом шепнули: " Угомонись..."

Но Крюков уже думает о том, что хорошо было бы уснуть и чтобы ему
приснилось, что он так крепко спит, что его никто не смог разбудить и
что он во сне отлично, ну, просто прекрасно бы выспался...

* * *

Пропало пропадом

Это случилось третьего дня, а так как в неделе семь дней, взяв за отсчет
воскресенье понедельник то получается в среду во вторник

Утомительные дни настали. Все с неохотой брали лопаты и копали ими
землю. Там, где земля была твердая, то там не копали.

Копали там, где помягче была земля.

Песен уже не пели, а потом и землю копать перестали. Сидели на
невскопанной земле и молчали.Те, кто еще мог что-то говорить, те
говорили. Но и они устали говорить, так что молчали все.

Некоторые лежали, другие сидели, положив головы на колени. Вдруг
прискакал всадник на пятнистом коне. Снял шапку и стал кричать, что надо
копать. Но и он устал кричать, ему тоже пришлось сесть рядом с лошадью,
та тоже устала, скакала долго, поэтому и стала садиться. Но сесть у нее
не получалось, поэтому она с нетерпением ходила, изредка пытаясь сесть,
но безрезультатно.Она нервничала и переступала с ноги на ногу.

Из-за горизонта надвигалась толпа, которая устала сидеть и поэтому ей
надо было ходить. Те, наоборот, пели песни и бросали в воздух кепки. Они
быстро дошли до уставших и, поднимая пыль, прошли мимо, веселые и
энергичные.

Так прошло примерно с час.

Наконец уставшие отдохнули. Усталость прошла. Они вновь начали
копать.Человек на пятнистой лошади поскакал догонять ушедших, так как те
уже наверняка устали и их надо было как-то подбодрить.

Солнце медленно садилось за гору.

Копать надо было еще много.Кто-то запел, все подхватили.Споро мелькали
лопаты.

Дело шло как по маслу.

* * *

Душно. Толчея у галантерейного магазина, маленького и нелепого между
двух псевдонебоскребов эпохи развитого социализма.Стоят два человека.
Один в твидовом костюме, в нарядной рубашке, предельно интеллигентен.
Лицо слегка опухшее, но аккуратно подстриженая бородка намекает на некое
духовное развитие ее обладателя и вообще напряжение мысли.

Второй, с перебинтованной головой, хоть и велик в размерах, но как-то
несчастен и неуверен, тем более что он очень стесняется первого, тот же
с залихватской нудностью, с легким ощущением кома в горле твердит: "Жена
послала, сказала, Геннадий, Виктор, дома стало кушать совсем нечего,
пойдите, продайте крест серебряный, цена тридцать рублей, последняя в
доме вещь".

Тот, что с перебинтованной головой, со страдальческой гримасой изучает
вершины деревьев. Ему стыдно. Первый, напротив, склонив голову, напористо
твердит? не меняя выражения: "Жена послала, сказала, Геннадий, Виктор,
дома стало кушать совсем нечего, пойдите, продайте крест серебряный,
цена тридцать рублей, последняя в доме вещь".

Женщины, входящие и выходящие, безразлично проходящие мимо - потные и
уставшие, зачем им крест. Солнце палит с каким-то садистским
наслаждением. Из-за крыши одного из домов выплывает дирижабль. Мертвый,
отвлеченный, он проплывает над площадью."Жена послала, сказала,
Геннадий, Виктор, дома стало кушать совсем нечего, пойдите, продайте
крест серебряный, цена тридцать рублей, последняя в доме вещь жена
послала, сказала, Геннадий, Виктор, дома ... жена послала.."

Больница, в ней много больных, мест не хватает, в городе эпидемия. Врачи
и медсестры сбились с ног. Больные все прибывают и прибывают. Они
мечутся на кроватях, бредят. Один больной кричит громче всех : ..."Жена
послала, сказала, Геннадий, Виктор, в доме стало кушать совсем нечего..."

* * *

Он был всегда там, где трудно... Он не был героем, он просто выполнял
свой долг. Он появлялся неожиданно там, где забывали простоту родного
языка, где предавались изощренной и туманной словесности.

Тогда он смотрел на всех с немым укором, и всем было неловко.
Приходилось говорить тише и понятнее.

Резким окликом он лечил старух от склероза, и они начинали вспоминать
прожитое отчетливо.

Он как волшебник возникал перед плачущими детьми, раздавал им
карамельки, вытирал фалдами своего фрака их сопливые носы и невозмутимо
шел дальше.

Он открыто намекал женщинам - но те намеков не понимали, с ними было
труднее.

Медали не помещались на нем, тогда он сшил себе сумку для них - и они
победно бряцали в ней.

Размахивая сумкой, он наносил удары подросткам, которые начинали
чувствовать в себе пробуждение либидо, напоминая им, что он рядом, он не
дремлет.

Когда он умирал, все рыдали.

А он встал и успокоил всех. Все перестали рыдать и с удивлением смотрели
на него, а он рассказал им, как трудно ему было в детстве, как он был
лишен возможности учиться, как рано начал работать, потому что дома
ждали голодные рты, как он справил себе хорошие кизиловые сапоги с
первой получки.

Все были растроганы, но уже не плакали, а сурово смотрели - каждый в
свою одну точку.

А он лег обратно в гроб и почил.

* * *

- В том-то вся и беда, милый мой друг, что вы безвольны и апатичны -
степенно жуя баранку, говорил районный невропатолог Сытов Нужникову. -
Вы абсолютно неспособны даже презирать себя.


- Да вы неправы, - с жаром говорил Нужников, - я еще молод и способен на
многое.

- Вы равнодушны и запуганы жизнью, - монотонно отвечал врач.

- Да вы что, - Нужников захлебывался от негодования, - вы говорите это о
человеке, который спит два часа в сутки и работает как прокаженный?

- Вы не прокаженный, но вы находитесь в состоянии прострации. У вас
спячка, которая неотвратимо и естественно перейдет в смерть физическую,
- добавил Сытов и хлебнул чаю.

- Ну, я же пытаюсь мыслить, пытаюсь задуматься, я чувствую в себе
желание познавать, - уже более неуверенно бормочет Нужников.

Сытов осматривает тарелки. Нужников потерянным голосом: "В конце концов,
чего мне познавать? Может, я и в самом деле неспособен ни на что?

Сытов глядит прозрачными глазами на Нужникова. -Вы - оцепеневший
цыпленок, - медленно выговаривает он.

Нужников превращается в крохотного поджаренного цыпленка. Сытов с
удовольствием ест его.

Входит Стороженко: "У меня радость, по-моему, я начинаю что-то понимать"

Сытов монотонно: "Вы безвольны и апатичны"

Стороженко останавливается как вкопаный. Врач разглядывает тарелки.

* * *
- Будь ты проклят! - сказал Громов, давя таракана. - Вот тебе! - это он
раздавил следующего. - А тебя вот так! - он больно ударил носком ботинка
еще одного.

- Сволочи! - он был возбужден. -Так-так, как бы от вас избавиться...

Тараканы боязливо выглядывали из щелей.

Он принес серной кислоты и стал обрызгивать ею щели. Кислота разъела
стены и полы, получились большие дыры. Тараканы устремились туда.

Громов злорадно захохотал. Он принес динамитные шашки и стал забрасывть
их в щели. Несколько взрывов сотрясли дом. Несущая стена вывалилась на
улицу, остатки тараканов метались по уцелевшему пространству.

Громов вылез из-под обломков тяжело дыша. Снял ботинок, стал добивать
раненых и бегать за уцелевшими.

К вечеру бой затих. Уставший и счастливый Громов уснул среди развалин,
не подозревая о том, что в пятидесяти сантиметрах от него, за кирпичом,
двое обалдевших от взрывов и беготни тараканов зачинали следующее
поколение. Инстинкт продолжения рода, ничего не поделаешь..

* * *

диалектика

Глумов ценил Павлова, потому что знал, что его примат воли, цинизм и
жестокость - ничто без добродетелей Павлова. Тот, в свою очередь, тоже
понимал, что его катехизис без Глумова - мертвая схема. В этом и
заключалась диалектика их сосуществования.

Глумов измывался над своими жертвами, причиняя им страдания, и тогда
прибегал Павлов и смиренно увещевал Глумова прекратить насилие. А
жертвам говорил, чтоб они были терпимы и сострадательны к Глумову.

Каждый получал свое: Глумов - ненависть, а Павлов - благодарность и
любовь. Так и жили они: Глумов иногда бил Павлова, а Павлов за это любил
Глумова.

* * *

Концепт


-Тимофей, ты в Нью-Йорке не в первый раз, и всякий раз, как я помню,
ты приезжал в этот город с какой-нибудь идеей .
Это помимо выставок, которые и без того пользуются большой популярностью
среди нью-йоркской богемы. Чем в этот раз ты собираешься удивить
американцев?

-Ты прав, Майкл. В этот раз у меня есть кое-какие соображения по поводу
вашей статуи Свободы. Но это пока секрет. Но вообще идея, которая меня
сейчас занимает, - это, примерно, придание национальным символам иного
контекста, причем идея настолько глобальна и так захватила меня, что, в
принципе, я сейчас пока занимаюсь лишь осмыслением всего происходящего
со мной.

Каждая страна, каждый народ, социум во всякое время обрастает своей
мифологией. Но она не есть что-то застывшее во времени - что-то
отмирает, что-то привносится - она постоянно в развитии.

Я пробую воссоздать по крупицам ее прошлое и где-то планирую ее будущее,
допустим, как я сделал это в Риме - в прошлом году я был там по
приглашению Ватикана. Я вдруг увидел - в пышной католической службе, в
ней нет никакой тайны, которую они так явно скрывают, которой так
отгораживаются , которую так лелеют и превозносят, окуривают и
забарматывают молитвами, делают это изо дня в день, говорят об одном и
том же, что, вот-де, распяли взявшего вину на себя - вот будем ему
поклоняться и вот будем ждать царствия небесного.

Но чувства вины у них нет, понимаешь. Настоящего. Вот они поклоняются,
но сами зевают и исполняют это с какой-то канцелярской дотошностью. Что
да, все это пышно, красиво, торжественно - но в этом-то вся и суть. а
где осознание сакральной тайны?

- Прости, Тимофей, мы отвлеклись намного. Расскажи лучше, что ты делал
в Риме?

- Ах. да, Рим. Ты знаешь, Рим почему-то вызвал у меня массу детских
впечатлений. Меня возили по городу от коктейля к коктейлю, я смотрел из
окон автомобиля и испытывал ощущение милого детского разочарования.
которое уже где-то далеко, но вспоминая о нем, всякий раз немного
грустнеешь и молчишь.

Понимаешь, о чем я говорю? Ну, это как в детстве - ждешь, что из
огромной коробки сейчас тебе вытащат что-то такое, ты уже внутренне
приготовился, и вдруг - мелкий такой плюшевый мишка. Так и здесь - ну,
Давид, ну, Брунеллески, собор Святого Петра, ну, папа - маленький
сухонький старичок, сморкается. Все так немного печально и радостно.

- Ну, давай все-таки вернемся к нашим баранам, как говорят у вас - так
что ты все-таки сделал в Риме, помимо выставки, которая, как я слышал,
имела там огромный успех?

- Да-да, что я сделал? Все ожидали, что я закручу что-то неожиданное, но
я просто выбросил из вертолета над городом маленького барашка, затем мне
нашли то место, где он упал, я обвел все то, что от него осталось, мелом
и три дня справлял службу - молился, постился, поклонялся моему детству,
моему чувству вины, моему искуплению - понимаешь, все было так мило и
немного банально.

- Как ты относишься к американским художникам?

Ты знаешь, когда я впервые приехал в Нью-Йорк, я был одновременно
взвинчен и радостен. На встрече с художниками я сказал: "Ну что, педики,
волки тряпичные, юсла обрызганные, потягаемся? Кто - кого? Я был еще
молод, и задора во мне было хоть отбавляй. Я готов был соревноваться в
чем угодно. Говорю - да хоть перетрахаю весь Бродвей, включая вас,
шакалов - а знамя искусства у меня в руках будет ! - смеются... Этот.
как его, Раух...

- Раушенберг.

- Во-во, Раушенберг - тот ничего так парень оказался, показывал свои
работы, но все это как-то мелко пока еще. Нащупывает парень что-то...

- А что ты считаешь искусством? Что это для тебя - искусство?

- Ну, что? Наверное, поклонение себе. Это когда ты одновременно и жрец и
жертва. Трудно передать это ощущение, не хочется впадать в банальность и
сравнивать это с совокуплением. Скорее это онанизм вместе с
эксгибиционизмом - то есть чтобы еще это и видели.

- Вот как ? Это, по-моему, что-то у Фрейда было...

- Что ты зациклился на этом Фрейде? В двух предыдущих интервью ты меня
подводил все время к психоанализу. Пойми, что Фрейд, Юнг и прочие - это
только имитация чего-то темного такого, недоступного. А я не ищу, я
нахожу. Кстати, заметил, как эту фразу мою уже расхватали? Я художник,
я беру вещь и даю ей истинное значение для себя, пойми, дубина ты
безмозглая.

- Ладно, извини. Ты надолго к нам?

- Мы приехали в США с проектом "Искусство или смерть".

- Ты можешь вкратце рассказать о нем?

- Боюсь, что это будет надолго и тебе не дадут столько места в журнале.
Расскажу об одном из проектов. Мы договорились с режиссером о том, что
на шоссе I-95 из Нью-Йорка до Филадельфии будут проецировать на стену
кадры из фильма Челюсти - именно кадр за кадром, и с фонограммой. У
каждого кадра поставить громкоговоритель, который бы издавал только один
звук. То есть когда ты едешь в автомобиле с определенной скоростью,
изображение и звук сливаются в один ряд и так далее. ..

Но я хочу вернуться к твоему вопросу об искусстве. Ты спросил, так что
же это такое, - ты знаешь, это, видимо, еще и избавление от комплекса
неполноценности. Вот я - был когда-то мелкий, а хотел быть большим, но и
сейчас я для чего-то еще мелок и еще хочу стать кем-то большим - и так
будет до конца.

Меня расстраивает всякий раз, что я чего-то не успел, на что-то у меня
не хватило средств, я буду мучиться до тех пор, пока не реализую
сегодняшние планы, потом меня захватит процесс более грандиозный, и так
далее...

- У тебя есть семья? как они относятся к твоим частым отъездам?

- Они привыкли. У меня трое детей, и большое беспокойство у меня
вызывает старший сын - ему уже тридцать, а он все еще находится в
каком-то юношеском смятении. Меня пугает его экзистенциальная,
онтологически заданная невозможность вырваться из заданной системы
координат. Он слишком доверяет окружающему миру и одновременно не хочет
в нем находиться.

- Да, дети - с ними вечная проблема... А кто из русских художников тебе
нравится? Немного провокационный вопрос...

- Из русских? Аветик Тер-Оганян неплохой художник, но его иногда
опрокидывает в фекальность... Но меня радует то, что он верен
пластической идее и я уверен, что он на верном пути. Потом Шабельников
Юрий Леонидович, Кошляков Валерий Николаевич - ну, это титан. Последняя
его акция превзошла все мои ожидания: представляешь, он устроился в
Театр музыкальной комедии в городе Ростове на Дону - не смейся! - на
ставку сто двадцать рублей, инкогнито, художником-оформителем. Серьезно
тебе говорю! Он реализует свою концепцию "Медиа-Фламенко" - это очень
любопытно. Потом Буренин Гоша. А знаешь ли ты - еще Мирослав абсолютно
непредсказуемый Маратович Немиров, сын Марата Немирова, помнишь? Гигант
нон-ознакомительства Константинов Николай.. Нет, у нас все в порядке,
идет какой-то процесс...

- Тимофей, многие искусствоведы у нас на западе пытаются тебя всячески
охарактеризовать, но ты...

* * *

Синие ботинки, красная тетрадь


За маленькой станцией, стоящей между двумя большими городами, на
пустыре Егор копал яму. Копал он ее не просто так, от нечего делать, а
для того, чтобы похоронить свою лошадь, которая умерла от старости и
бесконечной нудной работы.

Возила она Егора с почтой от станции до деревни Малые Кликуши лет
пятнадцать, да так вот неожиданно и померла.

Запряг ее Егор, сказал "Но!" - а она вздрогнула, охнула, обмякла и
завалилась мордой в пыльную, знакомую до каждой трещинки колею - и
затихла. Хорошая была лошадь, хоть и отупела от однообразного своего
существования.

Так и Егор тоже мало что повидал, разве что поезда, которые проносились
мимо не останавливаясь, мелькали только занавески и невнятные лица в окнах

Но так вот копал Егор, копал яму и уже было решил, что хватит, как
лопата наткнулась на что-то твердое. Егор постучал, на всякий случай, и
- чтобы не удлинять - скажем, что обнаружил он люк.

С трудом открыл он его и, к вящему своему удивлению, увидел огромное
захоронение, пышное и невообразимо красивое. И было удивительно ему, как
все сохранилось там, будто только вчера все обставили так роскошно.

Егор - человек не робкий, залез он туда, стал ходить, осматривать - а
там саркофаг. Приоткрыл - видит, девушка, красоты неписанной.
Перекрестился Егор, поцеловал ее в губы, на всякий случай, но ничего не
произошло.

Стало не по себе Егору. И в этот момент случилось самое страшное -
кто-то сбросил лошадь в яму, да так, что она мордой в люк упала. Видимо,
решили, что Егор ушел, и лошадь кому-то мешала.

Больше того, засыпали яму. И остался Егор там, в гробнице, сверху -
лошадиная улыбающаяся морда, да в саркофаге - царевна неписанной красоты.
Tags: 1980-е, Львов-Ростов, Тимофеев Сергей, авторские тексты, литература
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments