December 29th, 2009

(no subject)

Татьяна Бек о Леониде Гриорьяне

В дополнение к постам о Леониде Григорьяне не могу не выложить рецензию Татьяны Бек, опубликованную на сайте http://www.45parallel.net/

Вот как образно и мудро о поэзии и личности Леонида Григорьяна высказалась Татьяна Бек, увы, уже покинувшая сей мир. Цитируем – практически полностью – её рецензию на книгу ЛГ «Вниз по реке», вышедшую более десяти лет назад…

«Надежда на участь зерна»

Леонида Григорьяна неюным читателям поэзии представлять не надо: замечательный лирик из города Ростова в канувшие времена редко и глухо печатался (но всё же – расслышали и полюбили), а вначале больше был славен как переводчик Сартра и Камю. В «Новом мире» 69-го года была напечатана его блистательная русская версия повести «Падение», в которой голоса автора, героя и переводчика вдохновенно и трагически сливались вместе. Я тогда Григорьяна не знала (позднее мы крепко сдружились, и вот уже лет двадцать пребываем в полемически весёлой переписке), но интуитивно сразу же раскусила, что переводчик тут не просто «почтовая лошадь», а ярчайшая и чудная (ударение – на оба слога!) личность, верхом летающая на своём личном Пегасе. Позднее догадка эта подтвердилась не только при чтении оригинальных стихотворений Григорьяна, но и – его ороднённых интерпретаций армянской поэзии.

Впрочем, чуть задержусь. По-французски «Падение» звучит «La chute» – шют... пшют... шут: такая вот непредусмотренная интернациональная игра слов. Герой Камю – циник, шут, интеллектуальный отщепенец, игрок, сластолюбец, мудрец, изгой. Грехи свои он как бы искупает запредельной откровенностью и беспрецедентно жестокой саморефлексией. Думается, что перевод так и удался поэту, поскольку все эти экзистенциальные ипостаси были (есть) и в нём. Только преодолевает их лирический герой Григорьяна совсем иначе – не цинически и не посторонне: добротою и тяжкой открытостью людям. Поэт ещё в середине пути сказал:

Дано: хандра, бесплодные метанья,
Разрывы, примиренья впопыхах,
Растрава увяданья, причитанья,
Исчерпанность в поступках и стихах.

Все стихи Григорьяна (исчерпанности в них не ощущается никогда) – взволнованное, даже отчаянное размышленье про «себялюбие, зависть, тщеславье», а также про трусость, одиночество, ужас и слабость отдельно взятого человека в тоталитарном застенке.

В этой блудливой толпе нет ничего твоего.
В этом тексте ты вроде ляпсуса-опечатки.
Но почему-то затянут в шумное торжество
Нерасчленённой массы, пустопорожней клетчатки, –

это из стихотворения уже девяностых годов, которых так ждал поэт, но которые выхода из бытийного тупика ему (и его друзьям, сотоварищам, тёзкам, двойникам, собратьям, близнецам – слов этого ряда у поэта тьма тьмущая), похоже, не принесли. Как скажет он в инвективе «Конец века»: «Та же дряхлеющая диктатура, лишь повизгливей её отходная», – проводя историческую параллель меж нашей новейшей историей и падением Рима. Опять «падение». Опять «la chute». Но, повторяю, здесь перед нами мучительная жизнь иного, штучного покроя. Хотя итоговую книгу свою Григорьян и назвал «Вниз по реке», но это вниз не есть падение – оно есть напряжённо-непрерывное возвращение к собственным душевным истокам.

Григорьян опять же не шутовски скромен в самооценках и вечно склонен самоумаляться. В предисловии он пишет: «Профессиональным поэтом я себя не считал и не считаю. Стихи мои – более или менее профессиональный дилетантизм. Констатирую это без тени лукавства».

Позволю себе поверить не вполне. Уровень мастерства и поэтической культуры в поэзии Григорьяна таков, что о дилетантизме (а ещё в стихах он любит аттестовать себя как рифмача или зажившегося стихоплёта) не может быть и речи: свежие созвучья, плотный (полуиронический) сплав латинизмов и то жаргонно просторечных, то глубинных далевских словечек, ритмическое разнообразие – всё это предстаёт именно школой высокого класса. Думаю, что термином «дилетантизм» Григорьян отгораживается от профессионально официозной советской поэзии как кормушки. Да, он никогда не работал в этой артели – он вёл отъединённый дневник (так называлась одна из ранних книг поэта), он в стихах слал письма потенциальной родне, а работал всю жизнь – латинистом в Ростовском мединституте: «Профессия моя оказалась максимально удалённой от тошнотворной государственной идеологии, так что в этом смысле мне явно повезло». Но кто в итоге дилетант – он или штатные письменники? Вопрос риторический. Давным-давно, в первой поэтической книге, молодой Григорьян воскликнул: «Привычный мир, войди в мои стихи!» – и дал будничному обиходу творческое задание: «Протри стихи, как стёкла на окне!» (в параллель самойловскому – о привычных словах: «Их протирают, как стекло, и в этом наше ремесло».)

И мир на поэтов клич – откликнулся. В стихи – вошёл. По григорьяновским циклам 70-80-х годов можно будет восстановить быт полунищего российского интеллигента-«сошки», как по поздним вещам Юрия Трифонова (уместно тут вспомнить и прозу Виталия Сёмина – любимого григорьяновского друга и адресата его стихов – прозу городскую, горестную, сниженную, высокую). Дело даже не в материале и не в срезе, а в умении преображать «сквозную стекляшку нарпита», забегаловку, коммуналку, райком, ГБ, больницу и всяческие очереди, а также бормотуху, талоны на гречку, бечёвку на кухне для стиранного под краном тряпья, самиздат – в знаки страха и сопротивления. Страх как основное подсознательное состояние советского человека с безжалостной печалью проанализирован поэтом (со времён Мандельштама эта дрожь в русской поэзии так пристально не воспроизводилась). Особенно интересны с этой точки зрения стихи «Наважденье», центральная строфа которых звучит так:

Ты дрожишь, как преступник на плахе,
Оттого что без всяких прелюдий
Надвигаются топкие страхи
Одиночества и многолюдья, –

последние строки, кодовые, никакого выхода не сулят: «Не заснуть вечерами боишься и боишься, уснув, не проснуться». Выжить поэту помогала гордынно-смиренная (самопринижение именно крупной личности!) связь с традицией, позволяющей ему «стать комментарием к “Полтаве” и в сноски к “Бесам” угодить...»

Сквозь плотный, насыщенный пушкински-достоевский пласт этого современного духа горячим током проходит армянская пра-память: «Внезапный жар, подвздошный и мгновенный, глухой мольбы...» Полукровка, в котором кровят и Освенцим, и Сумгаит, русский поэт Григорьян (и вообще могучий задира и полемист) кричит неприемлемому оппоненту, для коего он – чурка и выкрест:

Я двух кровей трепещущее чадо.
Жаль, что не трёх, не четырёх, пяти!

Ведущая интонационная нить книги «Вниз по реке»… – это неровный голос самоеда и спорщика, не унижающего свысока, но трудно вбирающего в себя – через страсть, и вражду, и любопытство – окрестный мир.

Итак, живёт в Ростове и к своему читателю обращается (хотя почта нынче – и прямая, и метафизическая – работает плохо, но, кому надо, весть получит!) подлинный и нестареющий поэт Леонид Григорьян…

Татьяна Бек

(no subject)


ЛЕОНИД ГРИГОРЬЯН О САТИРЕ И «СВЯЩЕННЫХ КОРОВАХ»
Не знаю, прочитал ли кто-нибудь повесть Олега Лукьянченко «Провинциздат. История одного сюжета», посвященную «обычаям и нравам» донской писательской среды в 80-х годах. Известно, что она вызвала настоящий скандал и бурные дискуссии. В одной из них принял участие и Леонид Григорьян. Но его позиция, как и следовало ожидать, глубже и многогранней, чем затронутая им же тема. Сатира и «священные коровы», гений и злодейство, о мертвых — только хорошо или правду...
Но обратимся лучше к тексту Л.Григорьяна.


Недавно прошла презентация двух последних номеров журнала «Ковчег», само существование которого, по моему убеждению, является весьма заметным событием в культурной жизни нашего города.
В центре обсуждения оказалась сатирическая повесть Олега Лукьянченко «Провинциздат». В дискуссии участвовал и я, однако же позволю себе повторить кое-что из уже сказанного мною в защиту повести, добавив ещё некоторые доводы, поскольку кое-кто из выступавших и приславших свои соображения после презентации пытаются придать «Провинциздату» скандальную окраску. А в чём, собственно, суть спора?

Действие повести Лукьянченко отнесено к восьмидесятым годам. Почти все персонажи легко узнаваемы, хоть и наделены вымышленными фамилиями. Кое-кто из дискутантов обвиняют автора в том, что он будто бы очернил всю донскую литературу, вывел в чрезмерно карикатурном виде известных писателей и многих работников Ростиздата. Но позвольте, хочется возразить им, автор писал только о тех, кого он знал и наблюдал воочию, и если на страницы его повести не попали (в качестве прототипов) такие достойные писатели, как В. Сёмин, В. Жак, Г. Колесников, П.Яковлев, В. Панова, или замечательный редактор Ростиздата Н. Бабахова, то лишь потому, что тогда ещё юный автор их, увы, не застал или знал о них лишь понаслышке. (Правда, В. Фоменко он, к счастью, ещё застал, но ведь и изобразил его с явной симпатией.) Под сатирическим прицелом О. Лукьянченко оказались в основном литературные бонзы тех времён, определявшие литературную обстановку в Ростове в течение долгих десятилетий, создававшие на Дону невыносимо удушливый климат, хотя для некоторых эти мрачные фигуры до сих пор остаются неприкасаемыми авторитетами.

К тому же не будем забывать о том, что Лукьянченко вовсе не писал историю донской литературы, а всего лишь сатирическое произведение, а сатира по определению допускает и авторский произвол, и гротеск, и даже некоторую фантастичность. Это документалистика требует строгой точности и объективности, а сатира – дело совсем другое. Но кому хочется выглядеть неприглядно? Естественно, что иные прототипы повести (или почитатели оных) были шокированы. Однако обратимся к истории литературы. Разве Аристофан в своих «Облаках» пощадил Сократа? Разве Достоевский посчитался с высокой репутацией Гоголя в своём «Селе Степанчикове и его обитателях»? Или Тургенева в «Бесах»? Разве Набоков нарисовал благостный портрет Чернышевского в «Даре»? Или Булгаков, вдосталь поглумившийся над мхатовцами в своем «Театральном романе»? Таково уж было их видение своих героев (антигероев). Клевета? Не вполне. Перечтите хотя бы вересаевского «Гоголя в жизни», где приведены самые различные мемории современников. Судя по их наблюдениям, бывал Гоголь и лицемерен, и мелочно расчётлив, и напыщен, и тираничен. Временами даже диву даёшься – неужели этот мелкотравчатый человек написал «Мёртвые души» и «Ревизора»! Список этот можно длить до бесконечности. Я вовсе не сравниваю О. Лукьянченко с великими – я просто напоминаю о многовековой традиции сатирической литературы.

Но «вернёмся к нашим баранам». Разве Лебеденко (Бледенко) – это Гоголь? Разве Самокрутов (Закруткин) – Сократ? Это всего лишь посредственные писатели, которые волею парт- и литноменклатуры тех лет были возведены в ранг классиков, где и пребывают доселе в силу инерции (а то и мазохистской ностальгии). Хотя трудно представить сегодняшнего читателя (даже самого неискушённого), запойно читающего «Искры» Соколова или «Сотворение мира» Закруткина. А люди они были… Воспользовавшись названием пьесы Олеши, можно уверенно сказать, что «список благодеяний» у них гораздо короче «списка злодеяний». Оставим в стороне их низости на донской ниве. (Впрочем, как не вспомнить гонения, которым подвергли Соколов и Лебеденко В. Сёмина после разносной статьи Лукина в «Правде». Или яростную кампанию против В. Сидорова и многих других.) А разве не эта «когорта» была в числе «заединщиков», травивших Твардовского? Коснусь и такой деликатной темы, как ГПК (Шолохов). Заслуживает ли Шолохов-человек стараний бесчисленных иконописцев? Спору нет, «Тихий Дон» – великая книга. Но «Шолохов в жизни» – совсем иное. Кстати, лично для меня «шолоховский вопрос» отнюдь не закрыт. Не стоит забывать и его призыва поставить к стенке опальных Синявского и Даниэля (см. «Открытое письмо Шолохову» Л. Чуковской). Ведь этот общеизвестный факт к «списку благодеяний» никак не отнесёшь.

Кое-кто из оппонентов О. Лукьянченко возмущается: да можно ли глумиться над мёртвыми, устраивать «пляски среди могил»! Не сказано ли древними: «о мёртвых или хорошо, или никак»? Изречение выглядит благородно, но так ли оно справедливо? Разве Сталин, Малюта Скуратов, Гитлер или какой-нибудь Калигула не мертвы? Так что же, будем молчать об их злодействах? Кстати, и Гоголя во времена Достоевского, и Чернышевского во времена Набокова уже не было среди живых.
Не хочу никого из оппонентов О. Лукьянченко обидеть, но, увы, некоторые из них на поверку всё ещё слишком зависимы от настрявшей в зубах официальной иерархии советских времён, а иные, видимо, чувствуют корневую связь с прежним Союзом писателей и его «священными коровами».

Леонид Григорьян

(no subject)


Тумилевич пострадал за Есенина?

Мне известна несколько иная версия сути предъявленных Ф.В.Тумилевичу обвинений, отличная от «матерно-горьковской».

Моя мама, Юлия Евгеньевна Лалаева (Онишкова) училась на историко-филологическом факультете Ростовского пединститута как раз в послевоенные годы (окончила в 1949-м). Федор Викторович преподавал у них теорию литературы и фольклор. А кроме того, вел "Есенинский кружок". Как известно, Сергей Есенин был в те годы поэтом запрещенным. Разумеется, знали об этом и члены кружка, в который входила и моя мама, и, конечно же, его организатор и руководитель — Тумилевич. Поэтому собирались они во внеурочное время, где-то после 9 вечера, в корпусе, который на углу М.Горького и Островского. Главный, на Энгельса, был тогда еще разрушен бомбежками, и они каждый день четыре часа учились, а еще четыре — работали на его восстановлении.

Вахтеру говорили, что на консультацию, но в аудитории света не зажигали. Сегодня, мягко говоря, странно даже представить себе — тайком читать Есенина?! Но так было. А однажды, вспоминает мама, он привел на встречу со своими студентами сына поэта. Только просил не задавать ему вопросов о матери. Так что ее личность осталась неизвестной.

Арестовали Федора Викторовича в 1949-м, его студенты это помнят. По словам мамы, они были уверены, что за Есенина. Насчет «матерного» дела она ничего не знает, хотя как раз ее курс — первый послевоенный, практически все парни - недавние фронтовики. Они дружили всю жизнь. Среди них был, кстати, Георгий Павлович Медведев, который в 70-е заведовал межфакультетской кафедрой педагогики и психологии в РГУ. Но о таком сюжете с романом, пардон, «Мать», никогда ничего не рассказывали. Может, это были другие фронтовики. А может, не хотели делиться с девчонкой (мама поступила в 17 лет и была намного младше сокурсников).

Ф.В.Тумилевич родился в 1910 году, так что в то время ему и 40 еще не было...

В Книге памяти Ростовской области записано следующее.

Приговорен: Особое Совещание при МГБ СССР 10 мая 1949 г., обв.: по ст. 58-10 ч. 2, п. 11 УК РСФСР.
Приговор: к 10 годам ИТЛ, пост. заседания центральной комиссии по пересмотру дел на лиц осужденных за контрреволюционные преступления от 18.10.54 г. пост. особого совещания при МГБ СССР отменено, дело прекращено.

Он потом еще преподавал, оставил по себе добрую память. А также блестящие исследования фольклора казаков-некрасовцев, которые он проводил вместе со своей женой, Тамарой Ивановной Тумилевич. На филфаке РГУ в 70-е годы фольклор преподавала уже она. Это были блестящие лекции! Мягкий мелодичный голос, рыжевато-каштановые пушистые пряди, глубокая женственность... На каждой лекции словно погружаешься в сказку. Фольклор же! И ничего не надо было «выучивать» - все помнилось само собой! Так, во всяком случае, мне вспоминается...

Ну и чтобы закончить с мемуаристикой, поделюсь личным. Роды у моей мамы принимал врач, мама которого умерла родами. И он поклялся помогать женщинам-роженицам. А потому, пока я рождалась, этот врач читал маме Есенина. Не знаю, был ли он тогда, в начале 50-х, уже разрешен или нет. Но этого поэта и не люблю. Наверное, с тех самых пор.

***

Мир, как известно, тесен. В Ростове — как-то особенно тесен. Так вот, есть сайт, посвященный супругам Тумилевичам, их научной и педагогической работе http://www.tumilevich.ru/. Его инициировал и патронировал (как сейчас — не знаю) Владимир Бабушкин, муж Татьяны Тамбиевой.

Дело в том, что отец Бабушкина и Федор Тумилевич познакомились в сталинском лагере, сдружились и дали друг другу обещание — кто выберется, должен обязательно позаботиться о семье другого. Так Владимир Бабушкин оказался в семье Тумилевич приемным сыном. Часто бывал со своими новыми родителями в научных экспедициях. А когда не стало Тамары Тумилевич, выкупил уникальное собрание у ее внука, который начал было уже его распродавать по частям. Потом еще были предложения о покупке, даже из-за границы — не продал... (www.gorodn.ru/archive/810/5_1.htm )

Такие дела...