?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ПРОДОЛЖЕНИЕ 1.




ПРЕДИСЛОВИЕ К СТИХАМ АННЫ БРАЖКИНОЙ



                "Пыль в пол степи - это, видимо, я,
                Женщина плачет - то, видимо, Анна..."

           Геннадий Жуков

     Хранимая судьбой, любимая музой, друзьями, мужьями и многочисленными детьми, эта грациозная девочка с глазами пантеры вызывает благоговейный мистический ужас. По прежнему ли тебе легко твоё счастливое перо, не жмут ли крылья? Что сейчас носят на Парнасе? (точнее - не носят).
      Из стихов, посвященных тебе, можно составить пусть и небольшой, но выдающийся сборник русской лирики. Как было мне легко и радостно, когда по какому-нибудь пустяшному делу мы общались с тобой, Анна. В эти минуты мне казалось, что ещё немного - и я влюблюсь в тебя по уши, как гимназист. Но этого не присходило: мы всегда не совпадали. То по семейному положению, то по времени, то по месту. То я был один, как перст, а ты замужем, то ты находилась в состоянии междумужья, а я был героически влюблён в свою новую жену. А может, это и к лучшему? Ведь пропал бы, сгинул бы среди степных химер Киммерии, ослеп бы, как лирник, от горя неизбежной разлуки и поминай, как звали... А может, только это и есть самое разъединственное счастье - давать имена любимой степным криницам и безымянным звёздам?

***

Когда, мой друг, взбредаешь мне на ум,
Я улыбаюсь так, как улыбалась,
Когда б листала Buch Antike Kunst
С десятой по двадцатую страницу.
Расцвет эгейской жизни, Кносс, дворец,
Фрагменты росписи. Я опишу картинки.

Два юноши (один несёт ритон)
Позируют почти по пояс в море,
Трон охраняет крупная собака
С орлиной головой в павлиньих перьях.
Сама ещё в траве, а острый клюв –
Уже за облаками. Правда, небо
Бежит почти над самою землёй,
И даже лилии его перерастают.

Везде, где только можно, притаилась
И смотрит аккуратно куропатка,
Как чистый ангел. Девушки в цвету.
Одна, по каталогу «Парижанка»
(ты б сам ее назвал, наверно, так же), -
Вся в охре с изумрудом, а глаза –
Точь-в-точь глаза твоей земной подруги,
И рот полуоткрыт. Здесь детства нет,
Но нет и старости. Тут нет ни рожениц,
Ни фаллосов чарующих размеров.
И воины не бьются, а идут,
И что-то их противников не видно.

Тут всё же есть внимающий народ,
Но занят он не богом, не царями,
А – акробатами. Тут рыбам несть числа.
И часть из них крылата, а дельфины –
как ласточки. И нежные, как мы,
Фиалкового цвета – обезьяны.
Лишь иногда кораблик промелькнёт.
А так, повсюду – ни следа упорства:
Ни стройки, ни распаханной земли,
Ни кузнеца, ни гончара, ни пряхи.
Всё лилии, всё лилии цветут.


ПРЕДИСЛОВИЕ К СТИХАМ КАТЕРИНЫ ГОНЗАЛЕС-ГАЛЬЕГО



      - Все морок и обман. Как нынче верить слову? Казалось, ты - цветок из дальних стран, а вышло по другому...
      Этот экспромт появился сам собой, без усилий, но он как нельзя лучше отражает моё впечатление от знакомства с Катериной.
      Несколько лет это имя кружило мне голову и пьянило предвкушением встречи. В этих звуках произносимых вслух испанских слов сплавились воедино все мои представления и красивые популярные заблуждения по поводу Испании: плащи, шпаги, кастаньеты, гитары, доны и кабальеро. По-восточному тягучая и нервная, прихотливая музыка. Пьянящие предвкушения колониальных приобретений, визг корабельных канатов, мерное скрипучее дыхание галеонов и тяжёлая поступь отрядов Писсаро. А потом... легенды пиратских морей, песчаные острова, нашпигованные золотыми дукатами!
      А какие стихи! Какие нешуточные страсти, искушения и сердечные подвиги. Какая отточенная, прихотливая форма! Нет, эта женщина - определённо заморская драгоценность в скупой скифской оправе звериного стиля!...
      Не верь ушам своим, наивный человек! Верь глазам. То, что я увидел, превзошло все мои тайные чаяния и фантазии - предо мной предстала дородная казачка, могущая, кажется, одной рукой остановить не то чтобы коня, а целый табун.. Только одно в ней было точно от Гишпании - строптивый характер и неудержимый, взрывной темперамент и это при её-то комплекции.
      Со временем контраст между ожидаемым и увиденным почти сошёл на нет и Катерина представляется мне теперь привлекательной и даже где-то изящной дамой. А вот впечатление от её стихов осталось прежним: всё та же страсть, оплавляющая судьбы и события, всё та же неуёмная душа поэта, запертая в женском теле.

           Геннадию Жукову

Кто-то грохнул на кухне граненый стакан,
и веселие возобновилось.
И весенние лица поплыли в туман
и о стекла морозные бились.

Ты был пьян. Очень долго, размеренно пьян.
Пьян конкретно, со знанием дела.
И душа заглянула в разбитый стакан,
и покинула пьяное тело.
(Ей – душе, было тяжко – она не хмелела).

Круг почета над телом твоим совершив,
гости вежливо дом покидали.
А мне крикнуть хотелось, что ты еще жив,
жив безудержно, грязно, скандально!

Я струну задеваю, она дребезжит …
Я струну задеваю, как нитку в иголку вдеваю.
На обрывках пространства, поджав под себя табурет,
ты качаешься в такт, только музыки нет,
дребезжишь и хохочешь – нет музыки, нет –
разрезаешь, как нитка пирог,
на куски – это раб, это – бог,
и иные присутствуют дырки в диване.

На живую зашей нас в единый пиджак,
накинь на озябшие плечи.
Разомкни до отказа, до плоскости, сжатый кулак,
и укрой меня голой ладонью – больше нечем.

http://www.kovcheg-kavkaz.ru/issue_40_374.html


ПРЕНДИСЛОВИЕ К СТИХАМ АЛЕКСЕЯ БУРЦЕВА



      Время порою безжалостно смеется над нами. В данном случае оно посмеялось надо мною, когда на одном недавнем бардовском фестивале я стал знакомиться с Алексеем.
     - Да вы же давно знакомы! - сказали мне мои друзья, подошедшие вместе с ним. Я постарался подать это, как шутку, но долго еще не мог припомнить обстоятельств наших прошлых встреч с Алексеем. И это было не мудрено - настолько не вязалась внешность этого солидного, слегка поседевшего господина, без пяти минут доктора наук, с обликом того веселого и беззаботного парня с гитарой, с которым я сиживал у танаисских костров еще до ледникового периода. Господи, неужели и я так же изменился? И тут вдруг нахлынули, настигли, взяли в полон бессонные ночи Танаиса, привкус "Агдама", молитва цикад и слезящийся взгляд - толи от дыма костра, то ли от берущих за душу песен и стихов. Как же так получилось: Алексея, живущего рядом, в Новочеркасске, я не видел так давно, словно вернулся из пожизненного изгнания.
      Фестиваль шел своим чередом и когда на импровизированной сцене появился Алексей и запел, я вдруг действительно узнал в нем того беззаботного студента, молодого и чертовски талантливого. Когда слово берут Поэзия и Гитара, Время отдыхает.

ПЬЯНЫЙ ХРИСТОС

А за окнами день догорает в морозной дали,
И неспетые песни летят, как весной журавли.
Якоря выбирают нас ждавшие корабли.
Все прошло... А что было? Да не померещилось ли?

А что было... Что будет? Кто скажет сейчас?
И ответ улетел в тихий омут твоих серых глаз.
Я возьму ледоруб и свой старый любимый рюкзак
И заброшу подальше. Пускай полежат пока так.

Я котомку возьму и закину ее за плечо.
Подберу себе посох, пойду по дороге один.
А друзья, если есть таковые на свете еще, -
Не судите меня, ведь и я вас порой не судил.

Я пойду по дороге, я душу очистить пойду.
А куда я иду? О, вот если б я знал это сам...
А дорога трудна, дорога по тонкому люду...
Знаю только одно - я не верю уже словесам.

А дорога на грязную свалку меня приведет.
Там гниющие грезы, разбитого счастья навоз.
И навстречу мне кто-то нетвердой походкой идет.
Я гляжу и не верю глазам - это пьяный Христос.

http://www.bards.ru/archives/author.php?id=2909


ПРЕДИСЛОВИЕ К СТИХАМ ВЛАДИМИРА РАСТОПЧИНКО



     Как хорошо, что Владимир все-таки успел вскочить на подножку уходящего трамвая. Книга была практически набрана и оставались лишь небольшие доработки, когда ихняя светлость, граф Растопчин Танаический, возвратились в Россию из заграничной поездки...
     Уехал Володька в Европу "автостопом", с гитарой за спиной и степным ветром в карманах. Побывал во Франции, Германии, Дании, Голландии. Пел в клубах, на улицах, заработанного едва хватало на жизнь, но он не отчаивался - привычка довольствоваться малым закалила его еще в России. Полтора года о нем долетали до Ростова скупые весточки, письма его не искали, потому, что крышей его было небо, а стенами - ветер.
     Впервые я увидел его в Танаисе на Пушкинском празднике, когда он, в старинном бархатном костюме и в берете выступал в ансамбле старинных инструментов Андрюши Яровова. Все участники этого ансамбля люди какой-то особой, редкостной пробы. Происходит полное перевоплощение современных нам студенток, лингвистов, хипующих экологов, биологов и музыкантов в людей Высокого Возрождения, отстраненных и загадочных, отгороженных от нас толщей лет.
     Наряду с реконструированными песнями на старофранцузском, староанглийском, старогерманском и староитальянском языках ансамбль исполнял песни, тексты к которым были написаны Растопчиным. Но об этом мне стало известно намного позже, а тогда, в девяносто восьмом, я воспринял их как классический перевод со средневековых оригиналов - настолько они были написаны талантливо, как будто автор и в самом деле жил в те далекие времена. Да он и на самом деле похож на средневекового поэта-пилигрима, профессиональный лингвист, странствующий лицедей, заблудившийся во времени, совершенно непрактичный и наивный, в результате фатальной ошибки попавший в наш прижимистый и бесчеловечный век.

ХОРАЛ

Назови нам, о Господи, слово, в котором нет веры.
Размывают дожди снов осенних кровавые пятна.
И незваный пророк, и какая-то женщина в сером
Все твердят нам о чем-то – негромко, неспешно, невнятно.

Мы не слышим слова их, не знаем ни Бога, ни беса,
И с иконы старик седовласый глядит с укоризной.
Если жизнь – только звуки, в которых ни смысла, ни веса,
Назови нам, о Господи, слово, в котором нет жизни.

Расскажи, почему смысл жизни – не разум, а годы,
Почему за добро лишь словами да деньгами платим.
Ведь не зря же учили нас братья Кирилл и Мефодий,
Что сердца нужно жечь не четвертым их знаком, а пятым.

И не зря загорелись слова на пиру Валтасара,
И не зря зажигались костры и пылали галеры...
Если вера – лишь дым на ветру, без тепла, без пожара –
Назови нам, о Господи, слово, в котором нет веры.

...Если свет – только отблеск огней уходящего лета,
Назови нам, о Господи, слово, в котором нет света.

http://www.bards.ru/archives/author.php?id=2795


ПРЕДИСЛОВИЕ К СТИХАМ СЕРГЕЯ БИТЮЦКОГО



      В жизни любого литератора однажды наступает момент истины, намечается некая точка отсчета: все, что было до нее - только прелюдия, подготовка к тому, что начинается потом.
      Сергей появился в нашем кругу достаточно давно, совсем молодым человеком, оставаясь молодым все эти годы. Пышущий здоровьем, как говорят, "кровь с молоком", эдакий царевич из сказки. К слову сказать, все, кто собирался под нашей лампой, были потенциально талантливыми, и рано или поздно у всех этот талант по своему проявился. Надо сказать, что Сергей со студенческих лет был заводилой всяческих артпроектов, тусовок, бардовских концертов и фестивалей. Некоторая склонность к лицедейству, приличное владение гитарой, крепко сбитые тексты песен, умение создать особое настроение у публики - все это делало его душою компании. В его уютной квартирке на Большой Садовой перебывало столько именитой пишущей и поющей братии со всей России и ближнего Забугорья, что на его доме впору установить мемориальную доску. Мы и не заметили, как " сто верст проскакали с тех пор, как обронили рукавицу", а он все такой же, молодой, краснощекий, веселый и гостеприимный.
      Но вот однажды я встретил его и не узнал: пристальный взгляд, недельная щетина, загорелое лицо - передо мной стоял умудренный жизнью сорокалетний мужчина. И вдруг я все понял - в его жизни наступил тот самый переломный "момент истины". Но прежде всего этот перелом наметился в его творчестве и остается только порадоваться за нашего товарища, что и его "не миновала чаша сия".

КОНВЕРТ

Почтовый ящик, невод мой бездонный.
Как небогат сегодняшний улов...
Конверт, змеёй свернувшийся в ладони,
В глаза готовый жалить ядом слов.

Прости. Мы никогда не будем вместе!
Люблю его! Будь счастлив... Не зови...
Надписанный конверт – дурные вести.
Груз «двести» непроснувшейся любви.

Нить долгих дней. И год клубком намотан.
Пришедшей в гости длинною зимой
С той стороны двери конвертик кто-то
Положит осторожно в ящик мой.

Пишу тебе. Не спится до рассвета…
Грущу. Скучаю. Помню!.. Не зови...
Надписанный конверт – частичка света
Ушедшей, но не умершей любви.

http://stihi.ru/avtor/abzatz


ПРЕДИСЛОВИЕ К СТИХАМ ЛЮБЫ ЗАХАРЧЕНКО



     Еще по детству, по школе, помню, как мало интересовали нас те, кто был помладше, и по прошествии многих лет не сразу удавалось при встрече припомнить тех, кто шел за нами всего на один класс меньше. Мы сами, надо признаться, во все глаза смотрели на старших и помнили школьные «подвиги» некоторых из них.
     Любу Захарченко по прежним годам припоминаю юной, потенциально талантливой, с широко раскрытыми глазами, похожими на две цветочные поляны. Она нередко навещала нас в нашем добровольном танаисском изгнании. Припоминаю её умный, ироничный, богатый на интонации, голос, помню несколько её песен: про чёрную смородину, про финскую сауну. И это почти всё! Насколько оказывается живучей эта - из детства - невнимательность к тем, кто помладше. И под каким же пристальным и взыскующим взглядом идущих следом оказываемся мы, старшие.
     Потом, после окончания юрфака, она уехала из Ростова в область, и с тех пор мы не виделись с нею много лет. Порой долетали до меня неясные известия о Любаше, порою даже слышал её, уже узнаваемый и желанный голос в телефонной трубке. А потом она уехала в Москву.

МОЙ ГОЛОС

Блаженно сердце на краю.
Примерзли пальцы к грифу.
В раю - пою, в аду - пою,
В бреду и наяву - пою!
Охрипну - станет тихо.

О, расчехленная душа!
Как брать тебя руками?
И муку, звуками кроша,
Замешивать стихами?

Мы умираем от утрат
И воскресаем вместе.
Когда уходит друг и брат -
Спасают нас их песни.

На радость и беду мою
Примерзли пальцы к грифу.
В раю - пою. В аду - пою.
И другу и врагу - пою!

И охраняет на краю
Мой пес - мой голос - жизнь мою.
Не дай Бог станет тихо...

http://www.bards.ru/archives/author.php?id=135


ПРЕДИСЛОВИЯМ К СТИХАМ АНДРЕЯ КОРФА



     Когда-то давно, еще во времена советской старины восьмидесятых слышал я великолепные песни Андрея среди танаисских руин, а вот с его стихами мне пришлось познакомиться только глубокой осенью четвертого года в Москве, куда меня занесло по делам, совсем не поэтическим. Тексты всех остальных предисловий к стихам моих друзей были уже закончены и сборник Андрея Корфа стоял последним в этой череде, да и в редакционном портфеле он оказался последним - так уж получилось. Стихов оказалось неожиданно много, поэтому вся моя московская блиц-программа - пображничать с Жуковым, посидеть один вечерок с Калашниковым, обзвонить земляков и московских друзей, побродить по Нескучному - полетела в тар-тарары. Москву я повидал только из окна машины Китасовой на отрезке между Казанским вокзалом и ее домом и все оставшееся время не разгибаясь сидел за компьютером. Передо мною стояла непосильная, почти невыполнимая задача: из десятков и десятков стихотворений набрать текстов удобоваримого для книги объема. Я оказался в положении буриданова осла, но по прошествии почти что двух суток меня осенила идея: выбирать стихи наугад, как карты из колоды. Я монотонно нажимал курсором маленькую виртуальную дискетку на экране монитора: сохранить... сохранить... сохранить... хранить... хранить... хранить... ранить... ранить... ранить... нить... нить...нить...ить...ить...Постепенно это действие стало почти магическим, представилось вдруг мне, что я выношу окончательное, последнее решение, уполномоченный на то какой-то наивысшей инстанции. Душевные силы мои истощились. Во мне, как азот в крови, закипали пропущенные мною стихи и с этим надо было что-то делать. Ночью, осторожно обходя спящих на полу постояльцев и перешагивая через самозабвенно храпящего чау-чау Гошу, я пробрался на кухню этого московского караван-сарая и хлопнул рюмку водки.
     Сказать о стихах, прозе, песнях Андрея, что они предельно талантливы, это не сказать ничего. Расчленить и филологически препарировать - пошло и безнравственно. Оставить на растерзание будущим исследователям Заозерной школы и корфоведам - совершить почти что первородный грех братьев Моисея. Уж лучше пускай стихи поскорее разойдутся и укроются по книжным полкам и стеллажам вымирающего племени любителей современной русской поэзии.
     Если быть точным, то следует заметить, что в нашей стране любители поэзии делятся на две основных группы: одни имеют свое выстраданное представление и мнение о современной поэзии, а другие не имеют оного, а пользуются типовыми литературоведческими лекалами и ярлыками. В подавляющей своей массе сознание российского читателя тоталнтаризовано, его еще в школе отучили иметь свое мнение, да к тому же это требует каких-то душевных усилий. Поэтому понятна эта тяга к джентльменскому набору корифеев, а лучше к одному "отцу всей русской поэзии". Так никогда не попадешь впросак, не будешь поставлен в неприличное положение вопросом, кого из русских поэтов вы любите и читаете и даже прослывешь каким-никаким эрудитом среди себе подобных. Спросите любого в очереди за пивом, кого из русских поэтов он любит. Ответ будет одним: Пушкина, ну, в крайнем случае, Маяковского. Массовое сознание не любит множества различных, не похожих друг на друга ориентиров, ему подавай столбовую дорогу, обставленную одинаковыми, полосатыми, как каторжники, столбами. Лично я к Пушкину отношусь с трепетом, с заговорческим одобрением, но никак с поклонением и обожествлением, да и сам Александр Сергеевич открестился бы, буде он жив, ото всех этих идолопоклонников с чересчур серьезными и постными лицами.
     Каюсь, принес я как-то наш сборник "Ростовское время" моей любимой учительнице литературы. Пока она его внимательно читала, я находился в предвкушении объективной, профессиональной оценки, радостного удивления и благословления. Но, по прошествии долгих, ничем не нарушаемых минут тишины, я услышал ответ моего школьного кумира и был им обескуражен. Она не сказала ничего конкретного о текстах этой неординарной книги, оценки ее были беспомощны и блеклы. И вдруг меня осенило! У нее просто нет, и не может быть своего собственного мнения о том, чего не было, и нет в хрестоматиях и учебниках, что не прошло через прокрустово ложе советского литературоведения. И понял я, что без притока новых имен русская поэзия в частности обречена на вырождение, на повторение давно пройденного и преклонение перед дутыми филологическими величинами.
     Может показаться, что я слишком отвлекся от героя данного предисловия, но на самом деле это ироническое отступление напрямую касается не только его, но н всех нас, кто представлен в этой многострадальной книге.

***

Я пока еще ваш, пустыри и просторы,
Я пока еще твой, говорливый родник,
Мне пока еще снятся надменные горы
И полночной совы человеческий крик;
Я по собственной памяти, как по музею,
Прохожу осторожно, храня тишину,
И смотрю на леса, и на реки глазею,
Как наивный мальчишка у сказки в плену;
Но я сам - экспонат в городском вернисаже,
Добровольный послушник осенней Москвы.
Я свой пасмурный дом, нарисованный в саже,
Не сменю на шатер акварельной листвы.
Лишь поставлю пластинку... О, Господи, лишь бы
Не скользила игла по наросшей пыли -
И я снова увижу изюминки - избы,
Запеченные в тесто российской земли.

http://www.korf.ru/poetry.shtml


ПОСЛЕСЛОВИЕ

     В школьные годы чудесные, как поётся в одной старинной советской песне, не раз приходилось писать всяческие сочинения по литературе. Вспоминаю - мороз по коже: первый сон Веры Павловны, второй сон Веры Павловны, третий..., чет... . Разбудили её революционные матросы, торчащие под кокаином. .
      Пришлось как-то писать сочинение по роману М.Горького "Мать". "Ни при какой погоде" я его, конечно, не читал - что успел усвоить на уроке, тем и довольствовался. Да бес бы с ним, с моим сочинением - пришлось писать (не безвозмездно, конечно) сочинения половине класса. То-то была потеха: я изгалялся на все лады, менял стиль, дозировал количество ошибок под каждого одноклассника индивидуально, выворачивал наизнанку и перетолковывал немудрёный сюжет классика многократно и в результате остался единственным, получившим четвёрку за эти выкрутасы. Остальные получили по пять баллов.
      Вот и сейчас, по написанию всех этих предисловий у меня создалось ощущение, что это сочинение на заданную тему и что оно несколько затянулось. Как будто писал на разные лады об одном и том же лице, об одном и том же любимом и близком друге. Да так и есть на самом деле, ведь это и есть одно и то же лицо в разных ипостасях, лицо неизвестной русской поэзии, пустившей корни и выжившей на тектоническом разломе эпох, общественных формаций и тысячелетий. Лицо с "не общим выраженьем". И пусть меня обвинят в отсутствии стиля, чувства меры и заодно ещё в каких-нибудь прегрешениях - меньше всего я думал о том, чтобы кому-то понравиться. Все эти мои опусы есть запоздалое признание в любви. Во все времена - и раньше, и теперь - я отзывался о моих друзьях-стихотворцах только в превосходной степени, может быть иногда авансом, на вырост, но мои надежды оправдались. Во все времена, повествуя о ростовской, о танаической школах поэзии знатокам, давно ничего не ждущим от российской периферии, в первую голову помногу цитировал своих друзей, порою даже не доходя до своих стихов. И это не по причине патологической скромности - все мы в разной степени позёры и кривляки, а просто потому, что у меня патологически отсутствуют зависть, ревность к успеху и боязнь конкуренции, и не только в поэзии. А это уже диагноз.

Владимир Ершов 23 августа – 30 октября 2004 г. Танаис.

ПРОДОЛЖЕНИЕ 2.
http://community.livejournal.com/rostov_80_90/122195.html#cutid1

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars